– Вам-то что надо, сэр? – чуть раздраженно проворчал полицейский.

– Посветите, впрочем, еще секунду. Что же это, Пирс? Не узнаете меня? Я вас сразу узнал. Видел вас в управлении... Вы ведь из людей инспектора Хедли, не так ли?

Чуть помявшись, полицейский пришел к выводу, что появление доктора Фелла вряд ли может быть случайным.

– Не припоминаю, сэр, но все равно можете зайти со мной, – выдавил он из себя в конце концов. Доктор Фелл махнул рукой переминавшемуся с ноги на ногу Мелсону, и они вошли в дом вслед за констеблем Пирсом.

Внутри, в длинном холле, не было уже совсем темно. Со стороны лестницы, которая в конце комнаты вела на второй этаж, падал вниз свет. Кошмарные вопли умолкли, словно кто-то ждал, прислушиваясь к происходящему. Откуда-то слева, из-за закрытой двери, до Мелсона донеслись странные звуки. Сначала он принял их за торопливый взволнованный шепот, но потом сообразил, что это тикает множество часов. В то же мгновение наверху прозвучал женский голос:

– Есть там кто-нибудь? – Что-то зашелестело, и тот же голос выкрикнул: – Я больше не выдержу! Я не могу пройти мимо него, говорю вам, не могу! Столько крови! – слова перешли в рыдание.

Услышав эти слова, Пирс как-то странно вскрикнул и побежал наверх. Луч фонарика прыгал перед ним по ступенькам, оба спутника Пирса бежали следом за ним. Прекрасная дубовая лестница с тяжелыми перилами, покрытая слегка вытертым ковром. Солидный английский дом – в таком доме просто не место насилию. В конце лестницы была открытая двустворчатая дверь. Свет из комнаты за дверью обрисовывал силуэты двух людей, стоявших возле порога; чуть подальше, в кресле, сидел и третий.

На самом пороге лежал на спине, чуть изогнувшись на правый бок, человек. Желтоватый свет очерчивал глубокими тенями лицо и вздрагивавшие еще мускулы руки. Шевелились и веки, из-под которых поблескивали белки глаз. Рот был приоткрыт, спина сгорблена, как от приступа боли. Мелсон готов был присягнуть, что слышал еще шорох царапающих ковер ногтей, но это была лишь только предсмертная агония, потому что кровь уже не лилась изо рта. Нога лежавшего последний раз вздрогнула, и веки больше не шевелились.